Журнал «Уральский следопыт»

сайт функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики.

Издается с 1935 года.

2014 г. 1935 г.
Автор: Конон Екатерина

Без единого шанса достучаться

Зеленый кабинет, последние парты ломятся, а на первых пустынно. Зелёный — это выкрашенные масляной краской стены. Имитация, конечно. Только...
Уж давно нет Земли, первой, той самой. Уж давно история делится на период Дикости и период Переселения - и история Дикости никому более не интересна. Уж давно люди зовутся людьми лишь по старой генетической привычке всех делить на людей и нелюдей, своих и чужих — хотя и генов-то прежних, верно, ни у кого не осталось. Уж давно ученики смотрят на учителя золотистыми, алыми, фиолетовыми глазами со зрачками кошачьими и змеиными или ещё какими, обращают к нему зелёные, коричневые, пятнистые лица. Да, это всё люди, но какие разные люди!
Однако остались парты, классы и вот эта масляная краска — извечные, как Вселенная. Бог знает, по какой Его прихоти остались.
- Здравствуй, класс!
Разные и возбуждённые маленькие люди в который раз за этот учебный год вперивают в своего учителя равнодушные взгляды. Учитель — я, Малькольм Реббис, почти настоящий человек, - стою и жду.
Я жду молча. Это такая своеобразная игра в «кто кого перебодает». Дети не желают подыматься со стульев, проявлять уважение, а учитель не начнёт урока до тех пор, пока не проявят, но всё, что он может, - только терпеливо ждать. В конце концов встанут. Но они по-прежнему надеются, что сегодня, или завтра, или послезавтра учитель махнет рукой: делайте что хотите. Класс надеется победить, надеется, что мистер Реббис сдастся так же, как до этого сдались мисс Ламмис, мистер Каритас, мистер...
Вот. Я был прав. Сначала поднимается маленький Ленни, похожий на тигрёнка зубрилка и отличник, робкий и тихий. Иногда кажется, что он зубрит безо всякого понимания, что в нём, как и в остальных тридцати пяти учащихся этого класса, не отпечатывается и не отзывается ни единое слово из тех, что произносит учитель. Но иногда кажется иначе... Собственно, не такой уж и маленький, пятнадцать лет, просто так выглядит... Затем его соседка, страшноватенькая своими пантерьими клычками и глуповатая Лиза. Ну а после там и здесь прорастает нестройный ученический лес.
- Присаживайтесь, пожалуйста.
Они падают на стулья в показушном изнеможении.
Я — начинаю.
Класс преображается, он переливается картинами далёкой Дикости, он подпевает мне ветрами и шумами моря, он стонет скрипучей старой лодкой, грозовеет и темнеет, когда я читаю своим ученикам «Старика и море». Я читаю и живу этим тугим, как натянутая тетива, солоноватым текстом, я сам превращаюсь в тетиву для текста, который готов сорваться с книжных страниц стрелой. Но текст заканчивается. Я снова в классе, а класс опять зелен от масляной краски.
Кто-то очень умный давно, ещё в Дикости, сказал, что никому не дано предугадать, как его слово отзовётся. Иногда мне хочется добавить — или не отзовется. Мне кажется, что моё слово падает могильным камнем и не отзывается никак. Глухо. Ученики передо мной демонстративно зевают, перешёптываются, щёлкают клавишами портативов. Только маленький Ленни что-то усиленно строчит в старомодный аналоговый блокнот.
Некоторое время молча смотрю на детей, потом качаю головой, произношу фразу, не нужную ни мне, ни им:
- Всем спасибо за внимание. Урок окончен.
И ухожу, не оглядываясь, зная, что за спиной мне показывают непристойные жесты, что смеются — заливисто и жизнерадостно, как умеют только дети, — надо мной.
Их ненависть ко мне ничем необъяснима: я не сделал им ни одной гадости за всю жизнь, я даже отметок им не выставляю, потому что это обязанность классного надзирателя. Ненависть необъяснима, разве что — я ведь не человек, я учитель. А следовательно — нелюдь.
***
Гулять в парке не только положено по штатному распорядку, но и приятно: здесь самый чистый во всем полисе воздух и стрекочут в траве крохотные синие ящерки, а на ветках деревьев топорщат перья птицы — летать они не умеют, зато ловко взбираются высоко в крону и там греются, расправляя под искусственным солнцем пушистые крылья. В такой час - между четырьмя и пятью часами вечера, - людей в парке почти нет, они появляются позже, после окончания рабочего дня, поэтому никто не отвлекает от размышлений.
А размышляется сегодня всё о том же. Почему учитель не человек, и как с этим жить.
Разумеется, учитель не человек. Учитель — искусственный организм, выращенный в пробирке, от рождения обладающий всеми свойствами, необходимыми, чтобы учить людей определённому предмету школьной программы, и лишённый всех остальных свойств, препятствующих выполнению основной функции. У меня нет родителей и никогда не будет собственных детей, я выносливей среднестатистического жителя полиса, терпение, вежливость и доброжелательность у меня в крови в буквальном смысле. Я люблю свой предмет всей душой. Таким я создан. Таким создан любой учитель, работающий в нашей или любой другой школе Веги-7.
Я был создан тогда, когда оказалось, что учить чему-то других в то время, когда следует идти к успеху и процветанию самому, — позор. Наверно, это правда, и тогда учителями становились лишь те, кто больше ничего не умел. Наверно. Сейчас-то нас штампуют на конвейере, чтобы мы учили полезным вещам нормальных людей.
Хотя я, например, преподаю я литературу и искусство Дикости, самый ненужный предмет в программе начального экономического образования. Даже я не понимаю, зачем этот предмет ввели в программу. Вот и дети не понимают. Просто мне очень хочется, чтобы они плакали вместе со мной над Хэмингуэем или смеялись над Твеном. А они только зевают.
Но прогулочный час подходит к концу. Сейчас я вернусь к себе в комнату, подготовлю три урока на завтра и лягу спать. Да, так и сделаю.
Вот, собственно, о чем на самом деле размышляется: что сделаешь сейчас и что сделаешь потом. И так жизнь проходит.
***
В комнате гулял застоявшийся городской ветер. Маленькие лампочки зажглись и разогнали вечерний полумрак, когда Малкольм вошёл, и послушно погасли, когда, закончив дела, вытянулся на по-спартански узкой койке. Комната заснула тишиной.
Но посреди ночи, в самый бестревожный, темный и глухой час, пропел звоночек. И Малькольм проснулся.
А на стене, в экране головизора, - маленький Ленни. Встревоженный, растрёпанный и сейчас совершенно не похожий на бездумного зубрилку.
- Ленни? Что-то случилось?
Мальчишка мотнул головой. Нервно спросил:
- Мистер Реббис...сейчас ночь, но... а зачем старик тащил рыбину? Зачем, если он старый и слабый, он шёл в море? Его же мог бы кормить тот мальчик?
- Может быть, старик не хотел обременять других? Или был слишком горд, чтобы принять помощь? Или просто боялся довериться людям? Как ты думаешь?
- Я не знаю. Поэтому спрашиваю. Рыба... Я не представляю себе таких рыб! С мечом во лбу! И вообще, как люди жили?! Дикость же!
Визор умолк и погрустнел. Изображение истаяло. Вот уж действительно: наше слово отзовется. Но как?

Утренний урок прошёл гладко, тихо, для разнообразия — в компании с Вальтером Скоттом. Славный рыцарь Айвенго, на которого Малькольм не походил ни капли, но в которого врос душой, сражался за честь благородной леди Ровены, по классу задумчиво бродили стылые сквозняки древнего замка, пахло прелью осени. Ленни сидел за первой партой сонный, почти безучастный, будто бы и не помня своих ночных вопросов. Малькольм внутренне пожал плечами, но тоже сделал вид, что ничего не было.
После обеда он гулял с мисс Ламмис. Своих детей, конечно, у неё никогда не будет. Как и у Малькольма. Но это ведь не отменяет возможности семьи. Хотя, смутно думалось Малькольму, какая же это семья - без детей?
- Ламми, - сказал Малькольм. Ему просто нравилось называть её по имени, но нужно было сказать что-то ещё, и он вдруг, внезапно, добавил: - Это ведь абсурд!
- Что — абсурд, Малькольм? - нахмурила бровки Ламмис. Слишком красивые бровки для учительницы экономики.
- Да всё — абсурд! - продолжал уже теперь зло, нервно Малькольм. - Каждый ребёнок — индивидуальность, да? Мы должны уважать в каждом ребёнке его индивидуальность. Верно?
- Ну... да. Верно.
- А за что нам её уважать? Эту скотскую, неразумную, агрессивную индивидуальность?!
- Ты меня пугаешь...
- Индивидуальность! Индивидуальность бывает у человека, а не у стада диких обезьян! Чтобы стать индивидуальностью, нужно сперва научиться быть человеком! Хотя бы сопереживать научиться! Вальтер Скотта им читал сегодня... впрочем, прости. Прости...
Проводил взглядом спину убегающей Ламмис. Вот так всегда. Не нужно было заводиться.
***
- А в Дикости женщины были слабые? Слабее мужчин?
- Да. Слабые, - потом, со смутной тоской: - Женственные.
Нежные переливы ночника. Половина четвертого утра. Еще даже птицы спят.


+
-
0
Оставить комментарий может только зарегистрированный пользователь.  Зарегистрироваться